* * *

… Для пятидесяти художников в огромной России всегда найдется хоть какой-нибудь рынок. Но если всерьез, искусство — единственный вид деятельности, которым стоит заниматься, не задаваясь вопросами Занятие искусством освобождает от вопросов. Оно само себя мотивирует…

* * *

… Как сфера приложения усилий, искусство, безусловно, столично. Если художник хочет реализоваться, он стремится в столицу. Причем с советских времен у нас было две столицы, и люди, которые уезжали, стремились либо в Питер, либо в Москву — Москва была столицей, а Питер был колыбелью революции. Правда с утерей этого статуса — с 1993 года ощутимая миграция в Питер прекратилась. И все таки наша культурная ситуация двустолична. И этот диалог столиц полезен для всей России. Пока идет борьба между двумя столицами, то для художника из Екатеринбурга появляется какая-то возможность. я сейчас не имею в виду карьеру — это прежде всего возможность стилистического выбора. Художник представляет разницу между культурными ситуациями, и решает, чьей он ближе. Этот диалог иногда проходит на повышенных тонах — но это самое интересное. Потому что главная беда современной культуры — нет истинных страстей.

* * *

… Принципиальная разница между итальянским Возрождением и Возрождением третьего тысячелетия — в соотношении между временами, социальным и биологическим. Тогда традиция держалась дольше, чем жил человек. Это значит, что человек не чувствовал старения культуры. Сейчас одновременно живут люди разных художественных эпох, и устаревание есть настоящая драма: художник еще жив, а он уже никому не интересен, никому не важен. Вообще, мои наблюдения говорят, что в ХХ веке большинство аналогий с предыдущей историей искусства перестали работать. И для этого есть серьезное основание: художник перестал апеллировать к будущему. Будущего как бы нет. В каком смысле, нет: раньше было важно, что будущее рассудит, меня не признали сейчас, признает следующее поколение. Это идея прогресса — что следующее поколение обязательно умнее предыдущего, что сегодня уже неочевидно. Потом была уверенность, что те вещи, которые не получили признания сегодня, все равно сохранятся — где-то, неважно, где: в музее или где-то на свалке. И следующее поколение раскопает эту свалку, найдет и скажет, что это гениально. А для нынешней художественной среды принципиально, что мы живем в мире, где все утилизируется, и у следующего поколения просто нет возможности переоценивать — нечего. Само понятие актуального искусства явилось результатом этого осознания: если ты не обеспечишь себе место в будущем сегодня, у тебя нет никаких шансов. Актуальное искусство — своего рода тренд, который определяется кураторами. Кураторы решают, что попадет в музей — и попадет в будущее. И для России это непонятно. Есть небольшая группа людей, которые это понимают, а когда ты объясняешь это другим, они воспринимают это из какого-то морального императива — дескать, несправедливо. Они не пытаются понять, что это так, что это уже случилось.

* * *

… Наша страна литературна, это очевидно — поэтому такой тематизм. Люди привыкли к простым логическим схемам. Схемам, которые можно проговорить. И еще надо, чтобы выставки были адаптированы местной прессой, которая, может, ничего не способна сказать про искусство, но способна рассуждать „на тему“. У нас было много проектов в провинции, и я знаю, как нечто нужно преподать, чтобы публика это приняла — как-то, по-своему вступила с этим искусством в диалог, в дискуссию, нашла ему какое-то место. Почему делается азбука, с таким, чуть заниженным уровнем рефлексии? — Она учитывает молодое поколение, на которое мы делаем ставку. Где бы я не был, 90% аудитории — это всегда студенчество. Неопытный зритель должен преодолеть языковой барьер: он должен понять, что это искусство. Для этого ему нужны подсказки. Приведу пример. Люди считают, что основные признаки искусства — это красота, это доброта, это имитация реальности; искусство должно учить, должно быть „похоже“, должно быть красивым. И когда мы делаем в Новосибирске выставку „Компромат“, реакция публики единственная: это не искусство. Следует простая подсказка: искусство всегда занималось имитацией реальности, так? А что такое в современном мире имитация реальности? Компромат. То есть, художники как бы занимаются тем же самым, что и раньше. И все. И все понятно. И хотя эта интерпретация выставки ничего не значит, но была перегородка — „это не искусство“ — и перегородка исчезла. Человек снова идет, снова смотрит, но уже без предубеждения.

* * *

… Понимание и делание — это две разные вещи. Это как в политике. Политик и художник — это определенный менталитет и определенный тип воли. Нужна определенная мера невменяемости, которая ставит тебя в центр мира. У меня была попытка „сделать“ художника из очень талантливого человека, который как мне казалось, могли бы стать художником. Но стало понятно, что есть натуральное, неподдельное — художественная воля. В России, кстати, особенно. В России воля стать художником делает людей, не очень одаренных, неплохими художниками.

* * *

… Культурная политика во многом основана на том, что люди стремятся в столицы, а образцы стремятся из столиц — по-другому не должно быть. Столичная среда — она очень быстрая. Допустим, два сезона она переживала некий культурный феномен — и все. А культурные феномены не рождаются так скоро. В этом смысле провинция дает возможность для продления актуальности того, что стало актуальным в столице».